Перейти к основному содержанию
  • Восстановить пароль

Библиотека сибирского краеведения

Main navigation

  • Главная
  • О нас
  • Карта Новосибирска
  • Карта НСО
  • Сибирский хронограф
  • Конкурсы
  • Полезные ссылки
  • История Новосибирска
  • История НСО
  • Сибирское краеведение
  • Археология
  • Сибирская география
  • Этнография
  • Историческая энциклопедия Сибири
  • Сибирская пресса
  • Литература и писатели Сибири
  • По страницам журнала «Сибирские огни»

История Новосибирска

Закономерная аномалия

Дата публикации: 15 мая 2013

(заключительная статья ко второму тому исторических очерков «История промышленности Новосибирска» в 5-ти томах, Новосибирск, 2004 год)

Напечатано по:
История промышленности Новосибирска. Том II. (Время, вперёд! – 1918 – 1940). – Исторические очерки. Новосибирск, 2004. Издательский дом «Историческое наследие Сибири». С. 635 – 648.

В продолжение четверти столетия дореволюционного существования Новониколаевска его промышленный облик определялся доминирующим развитием мукомольного производства. Другие производственные отрасли экономики города находились в традиционном для сибирских городов фартуке кустарно-ремесленных мастерских. Именование некоторых из них заводом или фабрикой отражало в большой степени характер желаний, намерений их владельцев, намечавшуюся перспективу развития, или реальный потенциал. Параметры производственных мощностей, уровень организации, специализации и механизации труда, численность работающих, качественные и ассортиментные показатели выпускаемой продукции так называемых заводов и фабрик города имели очень отдаленное сходство с реальными для того времени промышленными предприятиями.

Перспектива преобразования такого рода заводов и фабрик в ранг реального промышленного предприятия была явно не близкой. До постройки Сибирской железной дороги в экономике Сибири преобладали диверсификационные процессы. Сибирь не только кормила себя, но одевалась, обувалась в изделия собственного производства. Аграрно-промысловый профиль хозяйственного развития был не требователен к ассортименту и качеству продукции промышленного производства. Простейшие орудия и агрегаты для сельскохозяйственных работ, конно-гужевого и речного транспорта производились в Сибири. Преимущественно за счет местного кустарно-ремесленного производства удовлетворялись и весьма нетребовательные запросы городского населения в товарах повседневной необходимости. Диверсификационные процессы складывались в перспективу хозяйственной автаркии.

Строительство сибирской железной дороги предполагало вероятность, что евро-российский промышленный капитал достаточно активно и энергично движется в Сибирь, на новые и перспективные для его приращения территории. Однако в действительности эти ожидания не оправдались. В Сибирь устремился лишь торгово-посреднический капитал. Промышленный с насиженного места не двинулся. Казенные, государственные инвестиции, главным образом в предприятия сопутствующие сооружению железной дороги или связанные с ее эксплуатацией, оказались несоизмеримыми, ничтожными с масштабами затрат необходимых для широкого и быстрого вывода экономики Сибири на высокую орбиту промышленного развития.

Централизованные источники казенных финансовых и материально-технических ресурсов открывались для Сибири, как правило, лишь ввиду военной угрозы. Так, накануне русско-японской войны и особенно после неожиданного поражения в ней казна «раскошелилась» на строительство фортификаций, казарм, военных городов, размещение и содержание усиленных гарнизонов. Собственно говоря, и сооружение Сибирской железной дороги являлось своеобразной демонстрацией российской военной мощи, призванной «остудить» горячие головы японских военно-политических стратегов. Правда, эффект оказался почти нулевым, избежать войны не удалось. Во время Первой мировой войны казна тратилась на Сибирь в рамках мероприятий направленных на создание на ее аграрной основе стратегической, тыловой базы продовольственного обеспечения действующей армии. Такого рода целевое дозирование казенных инвестиций в Сибирь, разумеется, очень мало прибавляло реальных возможностей для фронтального промышленного развития. Местные сибирские торгово-предпринимательские активы составляли величину очень скромную в сравнении с требовавшимися для быстрой трансформации ремесленно-кустарного производства в промышленное. Более или менее состоятельные сибирские финансово-предпринимательские группировки, представленные сравнительно успешными золотопромышленниками, так называемыми миллионщиками, предпочитали приращивать свои капиталы за счет оборота их в евро-российских, московско-петербургских и западно-европейских банках. Вкладывать их в основание и развитие промышленных предприятий в Сибири означало идти на риск еще больший, чем в фортуну золотодобычи.

Экономическая политика центра имела отчетливо выраженный колониальный, хищнический характер. Из Сибири старались выжать все возможное по максимуму, «вознаграждая» ее каплями и крохами совершенно необходимыми лишь для того, чтобы не утратить источник приращения «российского могущества», держать его открытым для жаждущих приобретений и состояний самой дешевой ценой — грабежом под защитой, покровительством и поощрением, или по современной технологии, «под крышей» экономической политики государственно-политического центра. Вкладываться в промышленное развитие Сибири сколько-нибудь серьезными капиталами в условиях, когда ее естественные богатства и производительные силы все более очевидно подпадали под выжимающий пресс экономической политики центра и практики околоправительственных финансово-промышленных и торгово-посреднических группировок, означало, как говорится, действовать против ветра. Благоразумнее и во всех отношениях выгоднее и безопаснее представлялось следовать по направлению ветра господствующей экономической политики и хозяйственной практики, которые лишь на словах обещали Сибири блистательную перспективу приобщения к промышленному прогрессу, а на деле истощали, разрушали ее собственные естественно-исторические корни экономического роста и потенциал движения к промышленному будущему.

Молодое и деятельное население Новониколаевска всеми силами стремилось вырваться из удушающих объятий экономической политики и практики евро-российского капитала. В сравнении с предпринимательской общественностью старооснованных сибирских городов новониколаевская отличалась более высокой энергией порыва к выгодам и достоинствам промышленной цивилизации. В отличие от более или менее благополучных, сравнительно состоятельных, но прозябавших в стороне от промышленного прогресса, томских, иркутских, красноярских, забайкальских, алтайских предпринимателей, новониколаевские были малоденежными и поэтому более консолидированными, амбициозными динамичными. Практика многолетнего накопительства, скопидомства, находившаяся в основе состояний торгово-предпринимательских династий старооснованных сибирских городов для новониколаевских предпринимателей представлялась неэффективной безвозвратно уходящей в прошлое. Небольшие деньги в сочетании со здоровым желанием их приращения обязывали к деловой изворотливости, оборотности, поиску свободных ниш для прибыльного вложения ограниченных средств.

Золотопромышленность и другие сегменты ресурсодобывающей специализации находились в крепких руках предпринимателей расположенных к востоку губернских городов и восходящих угольными копиями, доменными печами и коксовыми батареями городских образований Кузбасса. Тюмень, Тобольск, Томск, Енисейск традиционно властвовали в сфере продукции таежных и речных промыслов. Относительно доступными для новониколаевских предпринимателей оставались две хозяйственные ниши: сфера услуг и сектор промышленного развития, ориентированного на производство товаров повседневного спроса и изделий для динамично расширяющегося аграрного хозяйства.

На поприще услуг в достаточно широком спектре их: от культурно-цивилизационных до товарно-распределительных новониколаевское предпринимательство, можно сказать, вполне преуспело. Новониколаевск, несмотря на статус уездного города, весьма быстро становился всё более привлекательным центром, средоточием культурной и деловой жизни с каждым годом с нарастающим ускорением прибавлял в численности населения, диапазоне и качестве сервиса, ориентированного на социально разноликую клиентуру.

Гораздо менее результативным оказались попытки создания в городе производственных предприятий фабрично-заводского типа. Реализация этих проектов и начинаний встретилась с непреодолимой совокупностью, по меньшей мере, двух предприятий: весьма ограниченными средствами новониколаевского предпринимательства и хлынувшей в Сибирь по железной дороге массой промышленной продукции из Евророссии и Западной Европы и позднее, когда Транссиб дотянулся до Владивостокского порта, из Канады и США. Сибирский рынок интенсивно насыщался экспортной промышленной продукцией, начиная от, так называемого, ширпотреба: ниток, иголок, парфюмерии, кожгалантереи до орудий и агрегатов сельскохозяйственного назначения, оборудования и машин для горнодобывающих предприятий. Конкуренция между экспортерами складывалась с возрастающей остротой. Зарубежные поставщики постепенно, но неумолимо вытесняли отечественных евророссийских и уральских производителей промышленных изделий, поставлявшихся в Сибирь. Качество и другие технико-эксплуатационные параметры промышленных изделий иностранных фирм намного превосходили отечественные: уральские и евро-российские аналоги. В условиях, когда продукция страооснованных отечественных промышленных центров явно не выдерживала нарастающего давления на сибирский рынок со стороны зарубежных производителей, тратиться на создание в Сибири собственных сколько-нибудь значительных промышленных предприятий не имело смысла.

В итоге такого стечения обстоятельств, производных от традиционно недальновидной отечественной экономической политики и технико-экономической практики, Сибирь все более определенно направлялась по пути развития в ресурсно-сырьевой придаток Евро-России и рынок зарубежных экспортеров. О создании в Сибири собственной основы крупного промышленного производства, конечно, можно было помышлять, надеяться на лучшие времена, наивно предполагая, что центральная власть когда-нибудь обратиться лицом к насущным нуждам и перспективным выгодам не только ресурсно-сырьевого использования, но и промышленного развития Сибири. Уразумеет, что обрекая Сибирь в угоду меркантильным интересам околоправительственного капитала, на роль ресурсно-сырьевого придатка, усугубляет и без того традиционно глубокое экономическое отставание всей страны. Проникнется пониманием, что прочность скреп и устоев государственности определяется не миллионным состоянием столичной финансово-промышленной и торговой олигархии, а сотнями миллионов нитей доверия власти массовыми слоями населения огромной, но прозябающей в бедности страны. Поднимется до высоты осознания, что власть дается не для созерцания стихийно складывающихся противоречивых социально-экономических процессов, а для извлечения полезной работы из них непрерывно и, как правило, несогласованно действующих механизмов. Поощрениями, льготами, преимуществами и иными властными методами и средствами понудит евро-российский капитал двигаться в Сибирь и укореняться на ее благодатной для промышленного роста почве.

Однако в действительности ничего подобного не произошло, поскольку власть, расшибающая лоб в обслуживании, удовлетворении частных интересов наживы и исполнении диктата столичной финансовой олигархии, не способна к генерации политической воли. Принципиальная схема территориального размещения отечественного экономического потенциала, сложившаяся в период становления в России мануфактурного производства, при Петре I и его преемниках, оставалась неизменной и два столетия спустя в эпоху стремительного промышленного прогресса. В совокупности причин системного технико-экономического отставании России на пути приобщения к промышленному прогрессу одной из главных являлась традиционная малоподвижность, столичная оседлость отечественного капитала.

В отличие от западно-европейского, и особенно северо-американского капитала, рыскающего всюду и всегда готового к риску ва-банк ради возможной прибыли, отечественный предпочитал станционироваться преимущественно вблизи центральных, директивных структур власти и управления. Исходную генерацию столичной торгово-предпринимательской элиты создал Петр I. И возможно это его начинание являлось прорывным для российской действительности рубежа XVII—XVIII вв. Правда, первый российский император одновременно с директивно-бюрократическим взращиванием и культом столичной торгово-предпринимательской элиты, немалые силы и волю приложил к тому, чтобы поощрением и принуждением привить ей охоту к постоянному поиску выгоды на всех пространствах бескрайней империи и за ее пределами. Последующие высочайшие повелители России культивирование столичной торгово-предпринимательской элиты продолжили и достигли на этом поприще такой степени «успеха», что оказались в опосредованном подчинении или прямой зависимости от ее воли и финансовых активов.

* * *

Десятилетие 1930-х годов было прорывным в истории промышленного строительства и индустриального развития Сибири. Первая пятилетка началась с воплощения Урало-Кузбасского проекта и Кузнецкстроя и Турксиба. Затем последовали Байкало-Амурская железнодорожная магистраль, Норильскстрой, Комсомольск-на-Амуре, Магадан, Северный морской путь, Евразийский океанский порт… Одновременно с масштабным и динамичным новым промышленным и транспортным, главным образом железнодорожным, строительством осуществлялась реконструкция, модернизация ранее возникших производственных предприятий. Производственные структуры еще недавно с трудом удовлетворявшие местные потребности в промышленных, кустарно-ремесленных изделиях и постепенно угасавшие под воздействием нараставшей товарной экспансии из Евро-России и Урала, энергично выводились на новый значительно более высокий уровень мощностей.

Партийно-советские и хозяйственные руководящие инстанции беспрецедентно смело, настойчиво, убедительно и небезуспешно доказывали директивным структурам СССР, что комплексное освоение многообразных природных ресурсов с одновременным максимальным приближением перерабатывающих мощностей к источникам сырья первостепенное, определяющее условие эффективности капитальных вложений в экономику Сибири. Другим столь же объективным императивом и непременным условием экономической эффективности народнохозяйственного комплекса Сибири считалась необходимость размещения на пространствах за Уралом промышленных предприятий полного производственного цикла, т. е. от добычи ископаемых до товарной массы готовых изделий.

Широко и конструктивно обсуждались проблемы и перспективы товарообмена Сибири с сопредельными союзными территориями: среднеазиатскими республиками Казахстаном, Уралом, а также европейской частью страны. Примечательно, что в сибирских проектных инициативах постоянно и настойчиво акцентировалась необходимость адекватного, паритетного товарообмена Сибири с евро-российской частью страны. В проекциях будущего товарообмена между Сибирью и Евро-Россией указывалось, что исторически сложившаяся практика товарообмена: дешевое сибирское сырье на дорогие евро-российские изделия, губительна в первую очередь для экономического прогресса Сибири и не в последнюю — для евро-российских экономических центров и в целом для народного хозяйства СССР. На будущее предлагалась схема товарообмена, т. е. планового, социалистического, справедливого, а не хищнического, грабительского, разорительного для Сибири сложившегося в условиях дикости и стихийности капиталистических рыночных отношений. Заметим, что очень скоро, уже в середине 1930-х годов, несмотря на здравый смысл и очевидно хозяйственный прагматизм тезиса о паритетном товарообмене Сибири с Евро-Россией, сибирский акцент его произношения стал вызывать в директивных структурах центра все более острее раздражение. Во второй половине 1930-х годов на этот сибирский акцент товарообмена с Евро-Россией в центральных властных и планово-распределительных структурах реагировали как на завуалированное стремление к хозяйственной автаркии, экономическому сепаратизму, на остаточные, не до конца царской, колчаковской и советской властью искорененные, чрезвычайно опасные проявления сибирского областничества.

Для директивных государственно-управленческих, общественно-политических и экономических структур, замороженных до абсолюта централизации, нет ничего страшнее высокой температуры регионального патриотизма. В нашем отечестве, как только где-либо в провинции далекой от столичного благополучия заходит, хотя бы робкая, речь о региональных экономических интересах, без минимума удовлетворения которых регион обречен на постоянную социально-экономическую и демографическую депрессию, бдительное, настороженное страхом за целостность единой и неделимой могучей державы «ухо» центральной власти слышит душераздирающий скрежет распада ее фундаментальных скреп и устоев. Так случилось и в 1930-е годы, к концу которых с инициативами паритетного экономического развития Сибири было практически покончено. Сибкрай, простиравшийся от Урала в Забайкалье, поделили, измельчили на множество административно-территориальных единиц с прямым подчинением столичному центру. Во главе их поставили людей менее авторитетных, чем герои большевистского подполья и гражданской войны, прежде составлявшие ядро руководства Сибкрая и подозревавшиеся в бонапартизме. Аналогичная политика реализовывалась и в отношении Дальневосточного края. Многочисленными, не авторитетными, слабыми, зависимыми, не претендующими на собственное мнение командовать проще и легче, чем управлять немногими, сильными с позицией которых приходится считаться.

К концу 1930-х годов параллельно с пресечением инициатив активной региональной экономической политики, опасно, по мнению столичного центра, окрашенной тенденциями автаркии, центробежных устремлений, экономического и не исключено политического сепаратизма, сошли на нет, и замыслы широкого и непосредственного экспортного выхода сибирской и дальневосточной продукции на международный рынок. Прежде, в годы восстановительных работ в народном хозяйстве и затем в ходе реконструкции и полемики о целях, задачах, средствах и возможностях разработки и реализации первого пятилетнего плана, громкое многоголосие инициатив, исходившее из регионов, смолкло. Время, когда творческая разработка проблем и проектов создания сильной и многопрофильной региональной экономики представлялась естественной составляющей конструкций перспективного развития народного хозяйства страны, истекло. Окрепшая во всех отношениях центральная власть стала по-своему самостоятельно, директивно определять приоритеты в разрешении насущных и перспективных проблем технико-экономического развития страны. Проекты и начинания, ориентированные на выращивание региональных различий, диспропорций в уровне экономического, в первую очередь промышленного развития безоговорочно исключались из так называемой повестки дня. Степень приоритетности, возможности и необходимости реализации региональных инициатив стала определяться в масштабе их соответствия разрешению общегосударственных задач.

Условия и последовательность действий разрешения этих задач стала однозначно диктовать центральная власть и ее директивно-распределительные структуры. Регионам представлялось единственное «право» неукоснительно исполнять команды из центра и не обольщаться иллюзиями так называемого демократического централизма, в формуле которого слово «централизм» – существительное, а «демократический» всего лишь прилагательное.

В отличие от плана первой пятилетки, составленного в значительной мере на основе инициатив генерированных регионами и, соответственно, заметно ориентированного на разрешение насущных задач и проблем регионального социально-экономического развития, второй пятилетний план определенно дистанцировался от региональных приоритетов. А третий, прерванный Великой Отечественной войной, отдалился от них еще более.

И все же, несмотря на, обусловленный совокупностью объективных, привходящих и субъективных причин, крутой поворот экономической стратегии к приоритетам и императивам общегосударственных задач, для регионов за пределами традиционных производственных центров, для многих впервые, реально открылась возможность приобщения к промышленному прогрессу. Особенно выразительные изменения произошли в прежде преимущественно аграрном ландшафте Западной Сибири. Основным средоточием нового для Сибири промышленного рельефа стал Новосибирск — город только что достигший 30-летия, но стремительно настигавший и обходивший по главным параметрам роста сибирские города с многовековой историей. Десятилетие 1930-х годов было, выражаясь высоким языком, звездным в истории промышленного развития Новосибирска. Размещение в городе промышленных предприятий машинно-строительного профиля, состоявших в 1930-е годы в ранге пропульсивных, т.е. определяющих перспективные направления технического прогресса, стало судьбоносным для будущности Новосибирска. Стремительно строившиеся и беспрецедентно быстро выводившиеся на проектные мощности промышленные объекты Новосибирска являлись конкретным воплощением замыслов создания в Сибири комплекса предприятий полного производственного цикла. В дореволюционный период, в условиях рыночных отношений финансовая мускулатура новониколаевского предпринимательства складывалась, главным образом, за счет развития мукомольного производства и сферы разнообразных, качественных и, подчас, новых, не традиционных для сибирской деловой и культурной жизни услуг. Оба направления деятельности оказались успешными: мукомольное в результате цикличного роста численности, в том числе городского населения Сибири, а сфера услуг ввиду его социальной дифференциации.

Размещение в Новосибирске предприятий продвинутых, пропульсивных отраслей промышленного производства привело к необходимости срочного разрешения, как в то время говорили, вставшей во весь рост проблемы инженерно-технических кадров. Главная в Сибири, признанная в России вузовская «кузница» их находилась в старинном Томске, недалеко, за 200 верст от Новосибирска. Томская вузовская школа имела высокую репутацию, и ее выпускники направлялись для работы в первую очередь на сибирские предприятия, в том числе в Новосибирск. Для сибирских территорий 200 верст, конечно не расстояние, и выпускники томских вузов составляли возрастающую часть инженерно-технических работников на предприятиях Новосибирска. Однако традиционная система подготовки и распределения молодых специалистов все более очевидно не соответствовала конкретным производственным условиям, потребностям и в целом духу новой социалистической социокультурной атмосферы. Не простой процесс трансформации теоретических знаний молодых специалистов в вектор эффективной производственной деятельности занимал не малое время. А времени на постепенную адаптацию выпускников вузов к конкретному производству не было. Молодые специалисты, даже с качественной томской вузовской подготовкой на первых шагах своей производственной работы нуждались в поддержке, шефстве опытных инженеров с практическим производственным стажем, дефицит которых являлся повсеместным для всей огромной страны, в различных районах которой разворачивалось масштабное промышленное строительство. Молодые специалисты нуждались в производственной выучке, а производству требовались инженеры и техники не только с хорошим образованием, но одновременно и с производственным опытом. Жизнь диктовала необходимость максимального пространственного и организационного сближения производства и системы подготовки профессиональных кадров: от инженерно-технических специалистов до рабочих. Организованные в 1930-х годах первые семь вузов Новосибирска возникли на корневой основе томской высшей школы.

Разрешения на создание первого в Сибири Томского университета сибирская общественность добивалась почти полстолетия. Особенно остро вопрос об организации университета ставился, начиная с зарождения идеи сибирского областничества. Правительственные структуры и «высочайшая воля» досоветской России категорично противились происходившей из Сибири инициативе создания в далекой окраине системы высшего образования. Лейтмотивом отказных резолюций на настойчивые инициативы приобщения Сибири к «светочу знаний» являлось указание на тотальную безграмотность населения сибирской окраины. И еще между строк отказных резолюций читались опасения, что править грамотной и образованной Сибирью будет неимоверно сложнее, чем темной и безгласной.

Средний уровень грамотности, а точнее безграмотности населения Сибири накануне Первой мировой войны и последующих революционных социально-политических и экономических процессов лишь на немного отличался в лучшую сторону от аналогичных среднероссийских показателей. Это отличие являлось не столько результатом развития начального школьного образования, сколько следствием миграции в Сибирь традиционно более развитой, активной, дерзающей части населения из европейской части страны. Однако в целом, несмотря на эту, стихийную своеобразную, характерную для демографического движения на пионерно осваиваемые территории, селекцию, уровень грамотности старожильческого и особенно новопереселенческого массива населения оставался крайне низким. Это возвышение над среднероссийскими показателями было далеко неадекватным требованиям, обусловленным развернувшимся строительством. Особенно рельефно это несоответствие обнаруживалось в Новосибирске, где размещались и вводились в строй действующих не шахты и рудники, характерные широким и преимущественным использованием простого физического труда, а промышленные предприятия машиностроительного профиля, ранее неизвестные, невиданные в Сибири.

Размещение в Новосибирске пропульсивных по тому времени промышленных предприятий, отличающихся от горнодобывающих, лесоперерабатывающих, металлургических и других, более высокими образовательно-квалификационными требованиями к рабочей силе, сообщило городу новый импульс ускоренного развития. В 1930-е годы Новосибирск быстрее, стремительнее других сибирских городов прорывался и реально продвигался в будущее практически по всем направлениям технико-экономического и социокультурного прогресса. К концу 1930-х годов Новосибирск раньше или быстрее других сибирских городов окончательно распрощался с фартуком ремесленно-кустарного производства и встал к станку и конвейеру современного промышленного предприятия, прозрел от темноты почти сплошной безграмотности к общему, средне-техническому и высшему специальному образованию, приобщился к прогрессам культурной и общественно-политической жизни страны, к массивам и каналам информационных потоков…

Кажется, что сибирская история в районе возникшего в начале 1890-х годов безвестного поселка строителей железнодорожного моста через Обь развивалась аномально быстро по чудодейственному волшебству каких-то необъяснимых, сверхъестественных сил. Действительно, как могло случиться, что на месте землянок вырытых в береговых откосах, засыпух, времянок, рабочих бараков, утлых, наспех сколоченных будок, на скорую руку поставленных избушек, меньше чем за 50 лет явился город с параметрами, превосходящими сибирские города с многовековой историей существования?

Думается, что в быстрой, стремительной истории Новосибирска нет ничего волшебного и чудесно воздействующего. Необычайная по историческим масштабам времени метаморфозы временного, сугубо рабочего поселения в крупный, динамично развивающийся город является реальным ответом на вопрос, что делать с Сибирью? Вопрос, возникший в первое столетие после так называемого приобретения Сибири, в продолжение последующих столетий многократно панически кричавший и исключительно актуальный в сегодняшней ситуации. История Новосибирска однозначно отвечает на этот извечный для центральной власти вопрос: в Сибири следует размещать и культивировать развитие предприятий, олицетворяющих современный и будущий уровень научно-технического и социально-экономического прогресса. Конечно, это дорого, но того, кто гонится за дешевизной, научит уму разуму балда. 

Ефимкин Михаил Макарович
Ламин Владимир Александрович
Издательский Дом «Историческое наследие Сибири»
Новосибирск
2004 г.
История Новосибирска
Экономика

© 2026